[22.10.2026] «Считать KPI миссии — это ересь»: глава Синодального миссионерского отдела — о проповеди, бюрократии и искусственном интеллекте
Миссионером не становятся на спецфакультете — им становятся через глубокое знание Писания, святых отцов и живой опыт проповеди. А задача церковного управления — не «бить по голове», а дать инструменты. В интервью порталу «Богослов.RU» председатель Синодального миссионерского отдела архиепископ Зеленоградский Савва (Тутунов) рассуждает о том, как административная функция служит проповеди, почему новые синодальные документы — это «шпаргалка», а не регламент, и где сегодня Церковь ищет новых делателей.
Владыка, в одном из интервью Вы сказали, что миссионер должен идти в первую очередь к тому, кто не хочет с ним разговаривать, не хочет слушать. Как сейчас устроена коммуникация Церкви с теми, кто скептически относится к христианству?
То, что надо не бояться идти к тем, кто не настроен на диалог, — это факт. Но все-таки они не являются единственным объектом деятельности миссионера. Миссионер идет за видимые пределы: к людям, которые еще не пришли в храм или, может быть, приходят на Пасху и Рождество, но при этом активно не участвуют в таинственной жизни Церкви, не молятся. Это могут быть люди крещеные, некрещеные, других вер. Кстати, до революции миссионер обращался в первую очередь к иноверцам, но сегодня это не так. Как идет коммуникация Церкви со всеми этими людьми? Самыми разными способами, которые мы с Вами обсудим.
О целевой аудитории современного миссионера
Вы сказали, что главным образом миссионер обращается не к представителям других религий. Но Вы достаточно резко отреагировали на заявление генерал-лейтенанта Алаудинова том, что у христиан и мусульман — единый Бог, назвав это высказывание неприемлемым. Мы ведем миссионерскую деятельность в мусульманских регионах?
Не совсем так: я сказал, что сейчас основное поле нашей деятельности — это воцерковление людей невоцерковленных. Что не отменяет и проповедь среди людей, которые не имеют никакого отношения к христианству. Что касается моего ответа на слова генерала Алаудинова, это была реакция на попытку синкретизма, смешения вер. На попытку в некотором смысле прозелитизма (не знаю, как он сам это воспринимает, но, к сожалению, некоторые православные люди, в том числе в его подразделении, становились мусульманами). Прозелитизм — это неприемлемая форма миссии через обман, угрозы, какие-то формы ложного свидетельства о своей вере. Я увидел в словах Апти Ароновича попытку сконструировать реальность, в которой православному человеку может показаться, что не очень важно, как верить, что не важно, мусульманин ты или православный, с точки зрения спасения. А это не так! С православной точки зрения, вера в Аллаха является искаженной верой в Бога. Да, это вера монотеистическая, там нет многобожия, и она, конечно, ближе к истине, чем политеизм. Но, тем не менее, в исламе неверное представление о Едином Боге.
Что касается проповеди в мусульманских регионах, то специально мы ее не ведем: не идем на площадь перед мечетью, не проводим какие-то акции. Тем не менее мы свидетельствуем о нашей вере нашей жизнью, нашим публичным словом. Ничто нам не препятствует крестить людей, обращающихся из ислама, если они искренне к этому пришли.
Вы упомянули дореволюционный период. Кто из миссионеров прошлого является для Вас образцом?
Скажу так: я не миссионер по своему изначальному устроению. Как говорил председатель другого синодального отдела, «эта деятельность — не мое хобби». Это иронично было сказано, но если всерьез, я всегда занимался в Церкви другой работой. Хотя, по сути, каждый призван быть миссионером — все мы должны исполнять слова Спасителя: «Идите, научите все народы» (Мф. 28:19). Но именно в той специфической форме, которая предполагается Синодальным миссионерским отделом, я этим не занимался, поэтому никогда не задумывался, есть ли у меня образец в прошлом.
Святейший Патриарх назначил меня на эту должность, чтобы организовать миссионерскую работу на общецерковном уровне. Священный Синод утвердил мою кандидатуру. Это управленческая, административная функция. Я не вкладываю в слово «административная» ничего отрицательного: административная деятельность — это постановка задач перед теми, кто должен этими задачами заниматься, выработка методов решения и контроль результатов. Не для того, чтобы «бить кого-то по голове», а чтобы посмотреть, где что получается, где не получается и почему. В любой сфере актуален этот комплекс функций.
Вы в одном из интервью заметили, что церковная бюрократия — это «кости, на которые наращивается живое тело Церкви». Помнится, равноапостольный Николай Японский очень сетовал как раз на церковную бюрократию, на Синод, который не давал тех тружеников, в которых он нуждался. Сегодня наша бюрократическая система не мешает миссии?
Это фраза не моя, а моего близкого друга и в свое время сослуживца по Отделу внешних церковных связей — не буду присваивать себе его лавры. Тем не менее она, я считаю, верная.
Святой Николай Японский сетовал на бюрократию, потому что сталкивался с худшим видом бюрократии, которая существовала в то время. Это была не только синодальная бюрократия, а общегосударственная. Система управления Церковью с точки зрения делопроизводства, регламентов, организации была идентична системе управления министерств и ведомств — со всеми их недостатками. Но почему я говорю о том, что управленческая функция является каркасом? Потому что любая бюрократия — это инструмент. Если этим инструментом пользуются правильно и он не становится самоцелью, он позволяет более систематически, более результативно трудиться. Особенно это актуально в таком большом общественном организме, каким является Русская Православная Церковь.
Когда бюрократия становится самоцелью, упивается собой и считает, что именно буквалистское исполнение всех предписаний является задачей, которую нужно решать, мы приходим к параличу жизни. У архимандрита Киприана (Керна) есть еще один любимый мною афоризм, который звучит так: «Я всегда любил форму и закон, но всегда ненавидел формализм и законничество».
Где и как готовят миссионеров?
А наша церковная система готовит миссионеров специальным образом? Например, в Римско-Католической Церкви есть целый миссионерский орден, есть факультеты, которые выпускают специалистов по миссии. У нас есть что-то подобное?
В духовных учебных заведениях, насколько мне известно, нет. Есть предмет «миссиология» в бакалавриате, есть отдельные магистратуры, которые с некоторой натяжкой можно назвать миссионерскими, есть миссионерские курсы и миссионерские школы. Но миссионерские школы — зачастую не школы, готовящие миссионеров, а школы, имеющие миссионерскую цель. Фактически это то, что называют воскресными школами для взрослых.
На самом деле подготовка миссионеров, на мой взгляд, должна быть своего рода повышением квалификации для священнослужителей или получивших хорошее духовное образование мирян. Если человек, не зная глубоко Священное Писание, святых отцов, историю Церкви и так далее, выйдет к людям со словом и не сможет ответить на заданный вопрос, то какой из него миссионер? Если только его святость не перекрывает любое незнание.
Мы сейчас подготовили достаточно подробные методические указания по миссии в общественном пространстве: священники и миряне выходят на улицу, на площадь, в парк с какими-то текстами и общаются с людьми.
Это то, чем протестанты активно занимались еще в 1990-е?
Протестанты занимались немножко другим — как раз агрессивным прозелитизмом. Мы же предлагаем заняться тем, чем занимался апостол Павел, когда пришел в Ареопаг. Ему, правда, сказали, что послушают его в другой раз. Апостолы же приходили не только в синагоги, а проповедовали в общественных пространствах людям, которые были плохо знакомы с Ветхим Заветом. Поэтому я всегда с некоторой иронией воспринимаю сравнение с протестантами: какая разница, что они делают? Раз протестанты читают Библию — давайте не будем ее читать? Ничего плохого в такой миссии нет, просто эта форма общения с людьми требует определенных навыков. Этим навыкам можно научить.
То, о чем Вы сказали, — фактически базовая подготовка. Не думаете, что в духовных академиях можно было бы открыть факультеты, отделения, которые бы специально готовили миссионеров?
Можно над этим поразмыслить, но думаю, что у нас сейчас недостаточно студентов, чтобы была востребована такая специализация. Все-таки академия предполагает больше научную, чем практическую направленность.
Базовая практическая подготовка, на мой взгляд, — это бакалавриат. Дальше идут курсы повышения квалификации для миссионеров. Например, помимо уличной миссии… Вообще, мне не нравится этот термин: как уличный музыкант, уличная торговля. Помимо миссии в общественном пространстве может быть миссия в учреждениях культуры, библиотеках, музеях.
Сейчас мы собрали некоторое количество существующих проектов в области культуры и планируем в них разобраться. Частично мы их взяли из того, что прислали епархии, а в основном отобрали из проектов-победителей конкурса «Православная инициатива», который существует больше 15 лет. Накопился большой объем проектов, которые можно изучить. Они привязаны к конкретной местности, к конкретным людям и к конкретному бюджету. Мы их опишем в более теоретической форме и предложим епархиям. Посмотрим, какие взлетят, какие нет, и таким образом увеличится наша методическая база.
Есть еще одна форма миссии, которая требует специального обучения. Когда мы ведем дискуссию с неоязычниками, сектами, псевдоправославными движениями, конечно, требуется обширная база знаний. Причем очень важно не отождествлять апологетическую миссию с сектоведением. Апологетическая миссия менее академична, но тем не менее требует глубоких, специфических знаний об оппоненте, а также навыков ведения дискуссии. Далеко не каждый к этому способен.
А что делается сегодня в сфере апологетической миссии?
В России есть несколько хороших апологетов, которые являются примерами для наших трудов. Это отец Лука (Кузьмин) в Саратове, отец Александр Новопашин в Новосибирске и несколько других, которых я сейчас не буду перечислять.
Среди задач, которые были поставлены перед нами Святейшим Патриархом и которые мы почти решили, — снабжение таких апологетов материалами. В этом году, думаю, выйдет материал по методике даже не полемики с неоязычеством (с неоязычниками, как правило, бесполезно полемизировать), а скорее профилактике неоязычества. Мы довольно долго над этим работали, собирали материалы, систематизировали аргументы.
Православное миссионерское общество, подчиненное нашему отделу, ежемесячно проводит вебинары. Они необязательны для епархиальных миссионеров, доступ там по записи, но, тем не менее, достаточно широкий. Мы выкладываем видео в наших внутренних группах. И где-то шесть раз в году проводим обязательные вебинары для руководителей епархиальных миссионерских отделов и их сотрудников. В программу этих занятий в том числе включаем лекции, посвященные полемике с сектами.
В 2025 году по всем федеральным округам были открыты центры апологетической миссии, но пока они в процессе становления.
Насколько я понимаю, одна из актуальных проблем — это именно борьба с неоязычеством?
Да, это одна из проблем, которыми занимается Синодальный миссионерский отдел. Создана даже целая межведомственная группа. Но есть и другие, не менее важные проблемы. На мой взгляд, в некоторых регионах большой проблемой является неопятидесятничество. В целом, и мы уже это затронули, проблемой является агрессивный исламский прозелитизм — не ислам как таковой, а именно исламизм на грани экстремизма. Экстремистским что-либо может назвать только суд, но тем не менее мы видим, что сейчас развились такие формы ислама, которые нетрадиционны для нашей страны. Это не ислам, а исламизм, не религия, а уже идеология. Я думаю, что это проблема и для мусульман, но пусть они сами за себя говорят.
Внутренняя миссия: от буклетов до вузов
Еще одна извечная проблема: «Русь крещена, но не просвещена». Что мы сегодня делаем в области внутренней миссии?
Любая форма деятельности, несущая слово о Христе вне храмов, есть миссия. Если я выступаю по светскому радио, даю интервью — я уже совершаю миссию. Если священник идет в военную часть и говорит слово перед рядовым составом — это тоже миссия. Стенд телеканала «Спас» на Петербургском международном экономическом форуме — это миссия, потому что вокруг ходило много людей, для которых православие — что-то из области экзотики.
В сфере деятельности Синодального миссионерского отдела находится то, о чем я уже рассказал: уличная миссия, миссия в культурных пространствах, духовно-просветительская работа в вузах. Важно, кстати, различать духовно-просветительскую работу в вузах и работу с воцерковленной молодежью. (Вообще я не люблю термин «молодежь» применительно к пастырской работе — предпочитаю говорить о работе с определенными социально-возрастными категориями, например школьниками или студентами.) Если они уже воцерковлены, то это не миссия, а пастырская работа: катехизация, воскресная школа, православные лектории. Задача миссионера — обратиться к аудитории, которая в храм не ходит. Есть определенные методики, их не хватает, частично мы их сейчас разрабатываем. Мы создаем проекты для вузов — правда, они называются не миссионерскими, а духовно-просветительскими, потому что слово «миссия» обычно немного пугает руководство вузов.
Моя задача — этой работе придать импульс, чтобы она была широко распространена, например, в культурных центрах при производствах. Необязательно рассказывать о Боге в лоб, как апостол Павел. Мы знаем, что наша русская литература по сути своей христианская, — а вы расскажите, в чем это проявляется!
Сюда же относится работа с людьми, которые раз в год приходят освятить куличи. Раздача буклетов на Пасху — тоже форма внутренней миссии.
А у нее есть конкретные результаты?
А как Вы хотите их исчислить?
Любая проектная деятельность предполагает KPI на выходе.
Я не занимаюсь проектной деятельностью — я занимаюсь проповедью слова Божьего. KPI я узнаю, когда умру и Господь мне скажет, сколько человек пришло к Нему благодаря моим трудам и сколько из-за них было отвращено от Бога.
А Вы не пытаетесь посчитать, сколько людей миссия реально приводит в лоно Церкви?
Как это посчитать? Например, количество крещений (увеличивается оно или нет) — это не показатель. Подавляющее большинство людей, к которым мы обращаемся, уже крещены, но ходят ли они в храм? Статистику посещаемости храмов никто не ведет. У нас есть только статистика Министерства внутренних дел на Пасху и Рождество: не буду критиковать сотрудников МВД, но это довольно странные цифры. Великое множество человек, которые пришли на Общемосковский крестный ход, — это результат или не результат?
Сейчас, как мы видим из социальных сетей, очень много образованной молодежи интересуются жизнью Церкви, включаются в нее. По крайней мере, в Москве это видно. Это результат чего — работы Синодального отдела по делам молодежи? Может быть, да, а может, и нет. Может быть, благодать Божия так сделала, а нам нужно просто не упустить момент. А KPI миссии — это, мне кажется, из области ереси.
Искусственный интеллект и виртуальные «священники»
Есть еще одна «благодатная» область для ереси — искусственный интеллект. Многие люди уже обсуждают духовные вопросы с нейросетью. Как реагирует Церковь на это?
Невозможно измениться, только консультируясь с психологом. Даже советуясь со священником, невозможно измениться, но, по крайней мере, священник введет человека в таинственную жизнь Церкви, помолится о нем. В этом и состоит духовность, а не в том, чтобы узнать технологию, согласно которой я перестану осуждать. Можно спросить у искусственного интеллекта, как перестать осуждать, — он приведет цитаты святых отцов (предположим, искусственный интеллект настолько развился, что дает только правдивые цитаты). И что? Все то же самое можно взять на полке в библиотеке. Это не про духовную жизнь, не про жизнь в принципе.
Советы, которые дает искусственный интеллект, убеждают человека в возможности все сделать самостоятельно. Ну а как человек сам решает духовные проблемы, мы видим со времен Адама и Евы.
Я иногда тоже пользуюсь интеллектуальным поиском, чтобы найти какую-нибудь цитату. Но всегда перепроверяю, что она точным образом воспроизведена и что источник дан корректно. В принципе, искусственный интеллект — просто упрощенная библиотека, но опасность именно в упрощении. Нужно сохранять определенную критичность ума.
А как Вы относитесь к сгенерированным нейросетью «священникам»?
Плохо, по той же причине. Но здесь вопрос скорее в правовом поле. Допустимо ли, что нечто виртуальное выдается за живого человека? Причем это может быть не священник, а мулла или вообще не религиозный деятель — скажем, педагог. Или ребенку создается виртуальный собеседник и говорится: «Это твой старший брат, просто он далеко живет, и ты не можешь с ним лично общаться». Фактически происходит обман, но сейчас это не урегулировано. Думаю, рано или поздно наша страна и человечество в целом придут к тому, что такие вещи будут прописаны в законе.
Новые документы Синода — шпаргалка для епархий
На одном из недавних заседаний Священного Синода были приняты два документа: «Положение о епархиальном миссионерском отделе Русской Православной Церкви (на территории России)» и «Указания к работе епархиальных миссионерских отделов Русской Православной Церкви (на территории России)». Какие изменения содержат эти документы?
Эти документы просто описывают то, чем должен заниматься епархиальный миссионер. Скорее это даже не указание, не регламент, а шпаргалка, в которую может заглянуть руководитель епархиального отдела. Потому что одна из сложностей, с которой я столкнулся, с которой бились мои предшественники и даже Священный Синод, — это определить, что такое миссия.
Я вам уже дал свое определение, и эти документы — выводы из него. Это не закрытые списки: епархиальный отдел может в рамках, так сказать, своего мандата придумать другие формы деятельности. Но наша задача в том, чтобы подсказать епархиальным миссионерским отделам, какие у них есть варианты. Мы придумали этот велосипед, отдали его им, а дальше епархиальный отдел скажет: мне на велосипеде неудобно, я поеду на моноколесе. Ну и пусть едет, нам не жалко.
Но Вы ведь знаете ситуацию на местах? С евангельских времен «жатвы много, а делателей мало». Есть ли люди, которые хотят заниматься миссионерством, или нехватка кадров ощущается?
Есть, но их недостаточно. Где их брать? Вот у нас в России есть 25 тысяч священников. Когда мы начали эту деятельность, то обнаружили, что многие отцы готовы ей заниматься — не хотят ограничивать себя, как раньше говорили, кадилом и кропилом. Есть хорошие священники, которые готовы работать только в пределах прихода (воскресной школой заниматься или приходской молодежью), но есть и те, кто хотят идти вовне. Просто им надо сказать: здорово, идите, вот вам инструменты! А архиереям — сказать: «Владыки, помогайте им выходить со словом Божьим за пределы храмов!»
Невозможно заниматься миссией, если ты этим не горишь, если тебе это неинтересно. Можно ходить в больницу, можно машину ремонтировать, но заниматься миссией, если тебе это неинтересно, невозможно. Если священник впал в уныние, службу он все равно совершит, а вот говорить в таком состоянии с людьми, особенно внешними, невозможно.
Сейчас мы формируем сообщество епархиальных миссионеров. В прошлом месяце разослали циркуляр, согласно которому каждый архиерей должен отобрать не менее 5% священников своей епархии, которые хотят и могут заниматься миссионерством. Если не будет 5%, мы будем их искать, если больше 5%, то слава Богу. Они будут именоваться епархиальными миссионерами — именно в силу назначения, потому что когда человек просто выходит и говорит «я миссионер», это несколько нескромно, в свете нашей истории. Для начала мы оформим список в виде базы данных: имена, фамилии, контакты, вид миссии, которым каждый конкретный священник хотел бы заниматься. Потом проведем для них вебинары, и дальше специальный сотрудник отдела будет с ними взаимодействовать в ежедневном режиме.
Слава Богу, миссионерская секция Рождественских чтений последние годы проходит на большом подъеме: люди выступают, делятся опытом.
Личное: от математики до Литургии
У Вас необычная жизненная траектория: от университета в Париже до Московской духовной академии, от эмигрантской среды до административных послушаний в Московской Патриархии. Что для Вас наиболее ценно на нынешнем этапе?
Все-таки помимо административных послушаний у меня есть основное послушание в Церкви: я священнослужитель, Литургию Божию совершаю. Это главное в моей жизни, как и, надеюсь, в жизни каждого священника.
Что касается жизненной траектории — все этапы чем-то мне помогают. Я не завершил университетское образование в области высшей математики, но оно дало мне определенный склад ума. Московская духовная академия — это громадный этап в жизни, который, конечно, был определяющим для моего становления. Жизнь в эмиграции дала понимание, чем живут маленькие приходы, и это тоже помогает.
Но главное для меня — служение Литургии. Сейчас я служу где-то два раза в неделю: один раз в викариатстве, которым управляю, один раз — у себя на приходе. Это не очень часто по сравнению со священнослужителями, которые несут богослужебную череду, потому что остальные дни у меня заняты административной деятельностью. Но для меня это очень важно, это действительно дает силы.
А удается ли, что называется, иметь практический опыт миссионерства?
Вот недавно я выступал в вузе в Зеленограде, потом — перед военнослужащими, в СМИ часто выступаю, с вами разговариваю. Хотя у нас с вами не совсем миссия: беседа адресована скорее внутренней аудитории.
Вы ведь принимали активное участие в работе портала «Богослов.RU»?
Больше того — в создании портала. Помню, как мы спорили с отцом Павлом Великановым. Он предложил слоган: «Вы все еще не занимаетесь богословием? Тогда мы идем к вам!» И мы на пару с одним из редакторов ему объясняли, что так нельзя, потому что это рекламный слоган (отсылка к известной рекламе стирального порошка). А богословие все-таки должно быть не рекламным, а более академичным.
Но вообще, это был большой труд. Мы писали первый рубрикатор, и никто не понимал, как это делать. Мы искали людей, боролись за финансирование, доказывали и ректору, и тогдашним благотворителям, насколько портал важен для церковной науки. Вроде неплохо получились.
Безусловно! А что бы Вы пожелали сегодняшним читателям портала и вообще студентам духовных школ?
Пользователям портала я ничего не могу сказать: люди науки и образования сами знают, что себе пожелать. А студентам духовных учебных заведений пожелания у меня будут многосторонние.
В первую очередь то, чего нам желали: много читать. Прежде всего не с телефона, а идти в библиотеку, брать книги и читать, читать, читать. Потому что потом времени не будет, по себе знаю.
Второе — то, чему нас учил покойный Владимир Дмитриевич Юдин: учить наизусть. У нас очень многие надеются на интернет, но надо учить тексты наизусть. Не потому, что ты не знаешь, где и как найти (хотя и на самом деле не знаешь: буквально на днях я общался с одним крупным аналитиком из Академии наук, и он сказал, что поисковики сильно испортились), а потому, что знание наизусть помогает решать многие вопросы. Например, если математик не помнит теорему (ее-то всегда можно найти в интернете!), он не сумеет сконструировать ответ там, где эта теорема нужна. Он просто не поймет, что ее нужно применить именно здесь.
Также студентам духовных школ хочу пожелать того, чего нам желали на первом курсе: не утрачивать веру, ходить на богослужения. Пока вы в Лавре, в большой келии преподобного Сергия, — ежедневно ходить к преподобному.
Еще важно находить время для общения друг с другом. Одной из сильных сторон духовной академии, которую знал я, было то, что мы очень много общались: в классах, в общежитиях. Мы много спорили о содержании того, чему учились. И конечно, нас сильно подзуживал к этому Алексей Ильич Осипов. Можно спорить о правильности того, что он говорит, — кто-то считает его еретиком, кто-то превозносит чуть ли не как нового отца Церкви, но эти крайности абсолютно излишни. Что он действительно умел и умеет — закидывая провокационные вопросы, он заставлял нас интеллектуально «мутузить» друг друга после лекции. И это нас многому научило. Мы не замыкались друг от друга в телефонах или в своих маленьких комнатах.
В более далекой перспективе нужно помнить о сохранении верности Церкви. Через меня как руководителя аппарата Высшего общецерковного суда проходят все дела о лишении сана священников. Их довольно много, и большинство, понятно, связаны с брачными проблемами. Однако значительная часть — это священники, которые в какой-то момент решают, что больше не хотят быть священниками. Но ведь быть священником — не то же самое, что быть кондитером или психологом. Если ты стал священником, то это на всю жизнь, и это вопрос верности призванию.
Ну и последнее: хотя я и монах, но родился и вырос в семье, где, слава Богу, папа с мамой в следующем году отмечают 50-летие брака. Если ты избрал семейный путь, то тоже храни ему верность. Будет тяжело, сложно, не всегда люди друг друга понимают, но главное — беречь друг друга, заботиться друг о друге. Чтобы никогда не позволить себе сказать: жена пусть сидит на кухне, варит борщ, а я устал после службы и пойду играть в «танчики». Я такие случаи знаю — буквально такие, и они заканчивались разводом.
Зная о количестве Ваших послушаний и, как Вы говорите, функций, не могу не спросить: Вы когда-то отдыхаете? Как проводите досуг?
Хотел сказать «сплю», но на самом деле по-разному. Стараюсь общаться с друзьями, читать, насколько сил хватает. Иногда смотрю фильмы, но я не большой киноман. Веду телеграм-канал (спрашивают: «Сам ведешь?» Конечно, сам! Разве я разрешу кому-то писать за меня?), хотя на самом деле это не досуг, а труд. Гуляю. Иногда хожу в театр. Люблю некоторые оперы в Большом театре, люблю пьесы Островского в Малом. Иногда удается сходить в музеи самого разного толка.
Ну что же: остается пожелать, когда у Вас будет свободное время, заходить на портал «Богослов.RU». Большое спасибо за беседу!
Благодарю!